Институт субсидиарной ответственности контролирующих лиц по обязательствам «брошенных» компаний

Институт субсидиарной ответственности контролирующих лиц по обязательствам юридического лица, исключенного из ЕГРЮЛ в административном порядке, является одним из наиболее динамично развивающихся направлений отечественного корпоративного права. Статистические данные наглядно демонстрируют масштаб проблемы: количество организаций, прекративших деятельность в связи с исключением из реестра по решению регистрирующего органа, в 2025 году достигло 206,2 тыс., что на 20,4% превысило показатель предыдущего года.[1] При этом значительная часть таких субъектов исключается как недействующие, то есть в течение 12 месяцев не представляющие отчетность и не осуществляющие операций по банковским счетам. Подобная практика создает благоприятную почву для злоупотреблений, когда недобросовестные участники оборота фактически «бросают» компании с непогашенными долгами, рассчитывая на их административное исключение из ЕГРЮЛ без проведения ликвидационных процедур. Именно на противодействие таким явлениям направлен рассматриваемый правовой механизм, закрепленный в п. 3.1 ст. 3 Федерального закона от 08.02.1998 № 14-ФЗ (ред. от 04.08.2026) «Об обществах с ограниченной ответственностью» (далее - ФЗ «Об ООО») и п. 3 ст. 64.2 Гражданского кодекса Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ (ред. от 10.06.2026) (далее - ГК РФ). Данные за первое полугодие 2026 года свидетельствуют о некотором замедлении административной ликвидации недействующих компаний: по сравнению с аналогичным периодом 2025 года количество исключенных из ЕГРЮЛ по решению ФНС снизилось на 13,1% (со 117,0 тыс. до 101,7 тыс.), из них как недействующие – на 43,2% (с 21,5 тыс. до 12,2 тыс.).[2] Тем не менее проблема «брошенного бизнеса» сохраняет остроту, а Верховный Суд РФ в Обзоре практики рассмотрения арбитражными судами дел по корпоративным спорам о субсидиарной ответственности контролирующих лиц по обязательствам недействующего юридического лица, утв. Президиумом Верховного Суда РФ 19.11.2025 года (далее - Обзор от 19.11.2025 года) констатировал, что «брошенные» и не ликвидированные компании с долгами более не являются безопасным «щитом» для тех, кто сознательно довел их до такого состояния.

Пункт 3.1 ст. 3 Закона «Об ООО» вступил в силу летом 2017 года. Его появление стало закономерной реакцией на широкое распространение практики уклонения от ликвидации корпораций, имевших задолженность перед кредиторами, а также механизмом борьбы с фирмами-однодневками. Как отметил Конституционный Суд РФ в Постановлении Конституционного Суда РФ от 21.05.2021 N 20-П «По делу о проверке конституционности пункта 3.1 статьи 3 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью» в связи с жалобой гражданки Г.В. Карпук», обосновывающий предпосылки зарождения анализируемого института, завершение деятельности юридического лица через полноценные ликвидационные процедуры сопряжено со значительными временными и финансовыми издержками, что стимулирует контролирующих лиц к бездействию и последующему административному исключению компании из реестра. Такой способ прекращения правосубъектности, минуя необходимые для защиты кредиторов стадии, не может рассматриваться как добросовестное поведение. Важно отметить, что специальная норма п. 3.1 ст. 3 Закона «Об ООО» очевидно применяется только к обществам с ограниченной ответственностью. В отношении иных организационно-правовых форм, прежде всего акционерных обществ, судебная практика порой использует аналогию и ссылается на более общую норму п. 3 ст. 64.2 ГК РФ, который устанавливает правило о возможности привлечения к ответственности контролирующих лиц при исключении недействующего юридического лица из ЕГРЮЛ. Однако единообразный подход пока не сложился. Причины внедрения анализируемого механизма только для одной организационно-правовой формы авторы видят по-разному: одни высказывают предположение, что для акционерных обществ механизм неприменим, так как они являются в первую очередь объединением капиталов, другие полагают, что это связано с более простым способом учреждения обществ с ограниченной ответственностью и соответственно с большими возможностями их «бросить», третьи объясняют указанное спешкой законодателя в реагировании на массовые злоупотребления связанные, именно с обществами с ограниченной ответственностью.[1; 2; 3] Ответственность, предусмотренная п. 3.1 ст. 3 Закона «Об ООО», по своей правовой природе является деликтной. Однако первоначально судебная практика воспринимала ее как полноценную разновидность субсидиарной ответственности, применяя к ней правила п. 1 ст. 399 ГК РФ: сам факт исключения недействующего общества из ЕГРЮЛ рассматривался как отказ основного должника от исполнения обязательства и фактически презюмировал недобросовестность и неразумность бездействия контролирующих лиц, выразившегося в несдаче отчетности и отсутствии операций по счетам. Однако Определением Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 30 января 2020 г. № 306-ЭС19-18285 по делу № А65-27181/2018 такой подход был скорректирован. Теперь ответственность по данной норме воспринимается как ответственность за причинение вреда, а потому требует доказывания недобросовестности или неразумности действий (бездействия) контролирующих лиц. Конституционный Суд РФ в Определении от 26 марта 2020 г. № 630-О Конституционный Суд и Постановлениях от 21.05.2021 г. № 20-П и от 07.02.2023 г. № 6-П указывал, что анализируемый механизм выступает мерой гражданско-правовой ответственности, направленной на защиту нарушенных прав кредиторов и восстановление их имущественного положения, а для ее возложения необходимо установление всей совокупности условий деликта.

При этом специфика состава проявляется в том, что противоправность, как правило, выражается не в активных действиях, а в недобросовестном и неразумном бездействии: неисполнении обязанности по ликвидации, несдаче отчетности, непринятии мер по погашению задолженности и воспрепятствованию исключению общества из реестра. Вред заключается в утрате кредитором возможности получить удовлетворение за счет имущества должника, которое могло быть выявлено и реализовано в ходе ликвидации. Причинная связь выражается в бездействии контролирующего лица и наступившей невозможности расчетов с кредиторами. При этом, как было уточнено ВС РФ в Определении от 30 января 2020 г. № 306-ЭС19-18285 по делу № А65-27181/2018, необходима совокупность трех составляющих, так как само по себе исключение юридического лица из ЕГРЮЛ в результате действий (бездействия) контролирующего лица или само по себе неисполнение обязательств перед кредитором не является достаточным для возложения ответственности.

Вина может существовать в форме умысла или неосторожности, но в правоприменительной практике акцент смещается на установление фактов недобросовестности или неразумности поведения, что фактически совпадает с объективной стороной.

Первоначально суды подходили к распреде- лению бремени доказывания по данной категории споров формально, исходя из положений ст.15 ГК РФ, возлагая на истца обязанность доказать все элементы состава правонарушения, включая недобросовестность действий ответчика и причинную связь. Такое положение создавало значительные трудности для кредиторов, поскольку они, как правило, не обладали доступом к внутренней документации должника и информации о его хозяйственной деятельности. В результате процент удовлетворения требований оставался крайне низким: по некоторым оценкам, около 80% исков отклонялось.

Переломным стало принятие Постановления Конституционного Суда РФ от 21.05.2021 № 20-П. Суд указал, что для кредиторов - физических лиц, чьи требования не связаны с предпринимательской деятельностью и подтверждены судебными актами, доказывание неразумности и недобросовестности действий контролирующих лиц объективно затруднено. В связи с этим была сформулирована опровержимая презумпция:

предполагается, что именно бездействие контролирующих лиц привело к исключению корпорации из ЕГРЮЛ и, как следствие, к невозможности исполнения обязательств перед кредитором, пока не доказано иное. Позднее, в Постановлении от 07.02.2023 № 6-П Конституционный Суд РФ распространил подобный подход и на кредиторов - субъектов предпринимательской деятельности, указав, что при установлении недобросовестного процессуального поведения контролирующих лиц бремя доказывания отсутствия оснований ответственности переходит на ответчика.

Верховный Суд РФ, развивая эти правовые позиции, в серии Определений (от 15.12.2022 № 305- ЭС22-14865, от 26.04.2024 № 305-ЭС23-29091, от 27.06.2024 № 305-ЭС24-809, от 30.05.2025 № 305-ЭС24-24568) сформулировал устойчивый подход, закрепленный впоследствии в Обзоре от 19.11.2025 года. В настоящее время кредитор при обращении с иском о привлечении к субсидиарной ответственности по обязательствам недействующего юридического лица обязан доказать: наличие и размер задолженности, признаки, характеризующие должника как недействующее (фактически прекратившее деятельность) юридическое лицо, статус ответчика как контролирующего лица. После представления таких доказательств, а также при наличии убедительной совокупности косвенных доказательств, свидетельствующих о недобросовестности поведения ответчика, бремя опровержения переходит на контролирующее лицо. Последнее должно раскрыть документы, объяснить причины неисполнения обязательств и прекращения деятельности, доказать, что его поведение не выходило за пределы обычного предпринимательского риска и не было направлено на нарушение прав кредиторов. При отказе от дачи пояснений или явной их неполноте суд вправе исходить из презумпции вины ответчика.

Таким образом, распределение бремени доказывания в рассматриваемой категории споров трансформировалось от классического подхода к динамической модели, учитывающей информационную асимметрию и процессуальные возможности сторон. Тем самым институт субсидиарной ответственности по обязательствам недействующего юридического лица перестал быть лишь нормативной декларацией, превратившись в действенный инструмент защиты прав кредиторов.

Ответчиками по искам о привлечении к субсидиарной ответственности на основании п. 3.1 ст. 3 ФЗ «Об ООО» выступают лица, перечисленные в пп. 1-3 ст. 53.1 ГК РФ: единоличный исполнительный орган (директор), члены коллегиальных органов управления, а также лица, имеющие фактическую возможность определять действия юридического лица (участники, конечные бенефициары, «теневые» руководители).

При этом сам по себе статус участника и директора не презюмирует вину в невозможности погашения долга (п.6 Обзора). Данный вывод имеет особое значение для единственного участника, одновременно выполнявшего функции единоличного исполнительного органа, поскольку именно такие лица в рассматриваемой категории споров чаще всего оказываются наиболее уязвимыми. С одной стороны, кредитору проще всего строить доказательственную базу против лица, совмещавшего статусы, а с другой – общее правило о перераспределении бремени доказывания, обусловленное информационной асимметрией, ставит таких ответчиков в заведомо сложное положение. Обзор от 19.11.2025 года обращает особое внимание на следующие категории субъектов ответственности:

– миноритарные участники (по общему правилу не признаются контролирующими лицами, если их фактическое влияние на деятельность общества не доказано); – номинальные директоры (могут быть привлечены к ответственности, если их действия способствовали исключению общества из реестра без расчетов с кредиторами, однако при активном содействии выявлению реального контролирующего лица размер ответственности может быть снижен либо лицо освобождается от нее).

Споры о привлечении к субсидиарной ответственности по обязательствам исключенного юридического лица рассматриваются арбитражными судами в порядке искового производства как корпоративные споры, что отражено в п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23.12.2021 № 46. Подсудность определяется по месту нахождения юридического лица до его исключения из ЕГРЮЛ, если запись о месте нахождения не признана недостоверной; в противном случае спор рассматривается по предыдущему месту нахождения (п.18 Обзора от 19.11.2025 года). Указанное обусловлено тем, что спор вытекает не из личных обязательств контролирующего лица, а из обязательств корпорации. Такой подход обеспечивает доступность доказательств (более быстрое истребование доказательств, например, в ФНС, где корпорация стоит на учете) и предотвращает попытки искусственного изменения подсудности, можно сказать «банкротного туризма» во внебанкротных делах.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о действии п. 3.1 ст. 3 ФЗ «Об ООО» во времени. Первоначально судебная практика исходила из того, что указанная норма, вступившая в силу 30.07.2017 года, не применяется к обязательствам, возникшим до этой даты, в силу общего принципа недопустимости обратной силы закона. Такой подход нашел отражение в определениях ВС РФ (например, Определениях от 20.12.2021 № 301-ЭС21-23669, от 02.08.2021 № 305-ЭС21- 11796, от 30.07.2021 № 305-ЭС21-11701). Однако впоследствии правовая позиция была пересмотрена. В пункте 9 Обзора от 19.11.2025 года Верховный Суд РФ разъяснил, что контролирующие лица могут быть привлечены к субсидиарной ответственности по обязательствам недействующего юридического лица и в том случае, если задолженность перед кредитором возникла до вступления в силу п. 3.1 ст. 3 ФЗ «Об ООО». Суд обратил внимание на п. 3 ст. 64.2 ГК РФ, который действовал и до появления нормы в специальном законе и не исключал возможности привлечения контролирующих лиц к ответственности в форме возмещения кредиторам убытков, причиненных исключением юридического лица из ЕГРЮЛ.

Долгое время оставался неразрешенным вопрос о необходимости предварительного подтверждения убытков в судебном порядке. Иногда суды разрешали вопрос в пользу кредиторов, освобождая от необходимости просуживания задолженности. Обзор от 19.11.2025 года внес определенность в вопрос о необходимости предварительного судебного подтверждения долга, разъяснив, что наличие вступившего в законную силу судебного акта о взыскании долга с самой компании не является обязательным условием для предъявления иска к контролирующим лицам. Кредитор вправе доказать факт и размер долга непосредственно в процессе о привлечении к субсидиарной ответственности. Указанное представляется верным с точки зрения деликтной природы правоотношения. Однако, как правило, наличие подтвержденного требования существенно облегчает доказывание.

Важное значение для практики имеет и позиция высшей судебной инстанции о том, что неподача кредитором возражений против исключения должника из ЕГРЮЛ не образует основания для освобождения контролирующего лица от ответственности или уменьшения ее размера. Как разъяснено в п. 4 Обзора от 19.11.2025 года, такая пассивность кредитора является лишь реализацией его процессуального усмотрения и не влияет на оценку поведения контролирующего лица. Кредитор не должен нести неблагоприятные имущественные последствия того, что он не смог помешать контролирующим лицам «бросить» бизнес и уклониться от расчетов.

Срок исковой давности по требованиям о привлечении к субсидиарной ответственности начинает течь не с даты исключения компании из ЕГРЮЛ, а с момента, когда кредитор фактически узнал или должен был узнать о наличии оснований для привлечения контролирующих лиц к указанной ответственности (п.10 Обзора от 19.11.2025 года). Указанное положение снимает сложность в определении точки отсчета срока давности, о которой упоминается в доктрине.[4] До недавнего времени правоприменительная практика связывала возможность обращения с иском о привлечении контролирующих лиц к субсидиарной ответственности с фактом исключения должника из ЕГРЮЛ. Однако такой формальный подход создавал возможность для недобросовестных лиц искусственно затягивать процедуру исключения, поддерживая видимость деятельности, подавать возражения на предстоящее исключение, пытаясь не допустить ликвидации. В Определении СКЭС ВС РФ от 21.02. 2025 года №305-ЭС24-22290, а впоследствии и в п. 7 Обзора от 19.11.2025 года, Верховный Суд РФ прямо указал, что если юридическое лицо фактически прекратило деятельность, отвечает признакам недействующего (длительное непредставление отчетности, отсутствие операций по счетам, недостоверные сведения о нем и т.п.), но еще не исключено из реестра, кредитор вправе обратиться с иском к контролирующим лицам, не дожидаясь формального исключения. Применяя телеологическое толкование, высший судебный орган, по сути, отступил от буквального смысла п. 3.1 ст. 3 ФЗ «Об ООО» (толкование contra legem), указав, что фактически недействующее юридическое лицо, хотя и не исключенное из ЕГРЮЛ, экономически тождественно ликвидированному, в силу чего отсутствуют основания для пониженной правовой защищенности его кредиторов по сравнению с кредиторами уже исключенных из реестра организаций.

Кроме того, судебная практика распространила возможность предъявления иска к контролирующим лицам и на случаи, когда должник формально еще не исключен из ЕГРЮЛ и даже может сохранять признаки хозяйственной деятельности, однако имеются обстоятельства, свидетельствующие о недобросовестном использовании корпоративной формы. К таким обстоятельствам относятся: продолжение получения должником доходов при уклонении от погашения задолженности, недостоверные сведения о юридическом лице, перевод должником денежных средств третьим лицам с целью уклонения от расчетов с кредитором, вывод активов компании на сче- та контролирующего лица, перевод бизнеса на аффилированную компанию, в результате чего прежнее юридическое лицо утрачивает способность исполнять обязательства перед кредиторами. В подобных ситуациях суды исходят из того, что сохранение формальной записи в реестре не должно препятствовать восстановлению прав кредиторов, если фактически имущественная база должника сформирована или выведена под контролем лица, привлекаемого к ответственности.

Анализ развития законодательства и судебной практики показывает, что субсидиарная ответственность по обязательствам исключенного (недействующего) юридического лица превратилась из узко специализированного инструмента в полноценный механизм защиты кредиторов, активно применяемый в условиях роста числа административно ликвидируемых компаний. Произошло существенное смягчение бремени доказывания для кредиторов и распространение механизма на случаи фактического прекращения деятельности до формального исключения из реестра. Вместе с тем сохраняется ряд дискуссионных вопросов, касающихся непосредственно этого вида ответственности, в частности, о допустимости применения нормы к акционерным обществам, о пределах ответственности номинальных руководителей и миноритариев, об оптимальном распределении бремени доказывания с учетом принципа равенства сторон, о соотношении внебанкротной субсидиарной ответственности с другими видами ответственности, а также ряд вопросов, касающихся института ответственности контролирующих лиц в целом, например, о доказывании фактического контроля, о разграничении добросовестного и недобросовестного поведения. Дальнейшее совершенствование данного института должно быть направлено на обеспечение баланса интересов кредиторов и добросовестных контролирующих лиц, исключая как чрезмерную защиту последних, так и необоснованное возложение на них рисков, не связанных с их виновным поведением.